Инна ким
(Город новокузнецк, Кемеровская область)
Дети войны. Катя
В нынешнем январе — в канун 75-летней годовщины Великой Победы — Екатерине Ивановне Алисовой исполнилось 90 лет. Бог её по-прежнему хранит: живая память, ум. Всё осталось при ней. Сама как шустрая птичка-невеличка. В однокомнатной квартирке — чистота и порядок К приходу гостей, по которым скучает, — всегда наводит блины.
Не удержавшись, девочка выскочила в день
«Катька! Ну Катька же!» — Тонин голос злился и чуть не плакал. Дёргал. Тряс. Будто Катя — упрямая грушка, ни за что не желающая соскальзывать с растрёпы-макушки в шелковистую травяную прохладу. Не удержавшись, девочка выскочила в день. Вытрясла из головы и глаз зелень недоспанного сна. Ошалело оглянулась: она лежала прямо на гряде. Чуть влажно, пряно пахло разворошенной землёй. Один комочек щекотно свернулся на ладошке. Наклонившаяся красная Тоня буцкала младшую Катьку сердитым кулачком: чтоб не спала.

Потянулось — как за ниточку — ближнее воспоминание: как Катя и Тоня идут за околицу подкапывать молодую картошку. Сестра большая, сильная: ушла вперёд. Потом в Катиной голове всё стало зелено — и девочка упала мёртвым сном.
«Идут по полю: плачут, поют»
До чего же хочется спать! Только Тоня злится за дело: ещё почту за мамку таскать. Надо минимум тридцать шесть трудодней вытаскать, а куда мамке с больными ногами? От мысли, что вечером снова по деревне с сумкой треугольников идти, – защекотало нос привычной слезою. Ох, тошненько! Война: Катя каждый день похоронки соседкам носит. Видит их неверящие, опрокинувшиеся от горя пустые лица. Плачет вместе с ними. Сколько солдаток в их колхозе «Герой труда», а муж ни к одной не вернётся!

Наревутся до звёзд, а наутро в поле — и десятилетняя Катя среди взрослых. Идут по полю: плачут, поют. Работа летит быстрее.

Копали большие поля на Водясовой гриве. Кате лёгкую лопатку дали — по ровному она хорошо, шустро шла. А по косогору идти — намаешься. Света не видно! А норму сделай: шесть гектар — как у взрослой.
Это что! Вот боронить… До войны-то на монголках боронили — так прозывались низенькие крепкие лошадки с мохнатыми копытцами и густыми ёжиками стриженных грив. Смирные. Сильные. Только их на лесозаготовки всех забрали — лес для фронта возить. Сестру Тоню тоже на лесопилку отправили. И мужиков туда — какие ещё остались.
Теперь в колхозе боронили на быках — Катю и других детей верхом сажали. Был в «Герое труда» один вреднючий бык Мишка — страсть! Мог в овраг, колею какую зайти и ни ногой оттуда. А как его вытащишь, если в нём семьсот кило живого веса? Наплачешься с ним. Катя уж и хлебушком выманивала. Упрашивала по-всякому. Нет!

А колхозный наряд выполнишь — надо браться за домашнее. Картоху, семечки за околицей садили — это раз. Два же погреба картошки набивали! А какие подсолнечники у них с Тонькой вымахивали — залюбуешься. Садить можно было где попало. Кругом земли! Ещё горы, тайга. Сначала у маленькой Катьки от красоты даже дух перехватывало, а потом ничего, привыкла. Катина семья так-то приезжая была. Аж из Ленинградской области.

«Лишонцы»
Отца, героя гражданской, несправедливо, по завистливому наговору, лишили прав, хотя он устанавливал Советскую власть в Белоруси. Беременную маму и четверых ребятишек выгнали из дома. Так они все стали «лишонцами». По военному билету папа устроился рабочим на стройку в Ленинграде, семья жила в общежитии. А тут мамкины родные написали письмо. Хвалились землёй в Сибири. И отец с матерью переехали в деревню Новоульяновскую Солтонского района Бийского округа Алтайского края. Отец девять лет доказывал свою правоту — и добился реабилитации. Мечтал детей в город перевезти: чтобы они учились. А в деревне только четырёхлетка была. Вот пошли сёстры Тася и Тоня в школу, а шестилетняя Катя за ними бегала. И безграмотность ликвидировала — научила соседку тётю Дашу фамилию писать. Учительница похвалила, пятёрку поставила. Только за год до войны папка умер от туберкулёза – заболел ещё на гражданской, промокнув до жилочки в белорусских болотах. И кончилось ученье!
Мамка испугалась, что ей сена теперь не заготовить, — корову продала. А тут война! Как одной пятерых прокормишь? Старшей — четырнадцать, младшей — два. Пошли тёлушку покупать. А та новорожденная: на ногах еле стоит. Пока её выкормишь! Попросились к землячке, ленинградке, ночевать. Она сирот пожалела: отдала мамке задёшево свою первотёлку. Та только отелилась. Хорошо раздоилась.

А потом и маленькая подросла. Плетёнку им смастерили — такую сарайку из прутиков. Снегом её закидали — тепло. Весной на выпас пускали. Сосед показал, как литовку отбивать и как косить. Девчонки сами управлялись: ходили в лог — искали мягкую траву. Брали с собой мешок — набивали его пекой. Эта травка — как лапша. Гладкая. Сладкая. Мамка нарежет её с молоком — за уши не оттащишь. Лохматый борщевник тоже собирали и ели.

Мама сама кирпич сделала — выстроила баню. Электричества не было: вставали по солнышку, а вечерами, впотьмах, при лучинках вязали. Лапти плели. Лён садили, дёргали, толкли, ткали. У мамки зингерская машинка была — отца-ударника ещё в Ленинграде премировали. Кормилица! Всю семью та машинка обшивала. И соседки к маме чуть что бежали: подол, рубашку подшить (баш за баш).

Мамка испугалась, что ей сена теперь не заготовить, — корову продала. А тут война! Как одной пятерых прокормишь? Старшей — четырнадцать, младшей — два. Пошли тёлушку покупать. А та новорожденная: на ногах еле стоит. Пока её выкормишь! Попросились к землячке, ленинградке, ночевать. Она сирот пожалела: отдала мамке задёшево свою первотёлку. Та только отелилась. Хорошо раздоилась.

А потом и маленькая подросла. Плетёнку им смастерили — такую сарайку из прутиков. Снегом её закидали — тепло. Весной на выпас пускали. Сосед показал, как литовку отбивать и как косить. Девчонки сами управлялись: ходили в лог — искали мягкую траву. Брали с собой мешок — набивали его пекой. Эта травка — как лапша. Гладкая. Сладкая. Мамка нарежет её с молоком — за уши не оттащишь. Лохматый борщевник тоже собирали и ели.

Мама сама кирпич сделала — выстроила баню. Электричества не было: вставали по солнышку, а вечерами, впотьмах, при лучинках вязали. Лапти плели. Лён садили, дёргали, толкли, ткали. У мамки зингерская машинка была — отца-ударника ещё в Ленинграде премировали. Кормилица! Всю семью та машинка обшивала. И соседки к маме чуть что бежали: подол, рубашку подшить (баш за баш).

«Работницы возвращались со смены чёрные от угольной сажи»
Как Катя подросла — её кладовщицей поставили. Большая материальная ответственность — страшно! Могли засудить если что.

Паспортов ни у кого не было, но всё равно молодёжь уходила из деревни, потому что работа была тяжёлая и не платили ничего. У мамы знакомая в Зенково была — вот Катя к ней и пошла. Мама пол поросёночка с собой дала. Та помогла устроиться на фабрику Молотова. В Катины обязанности входило чистить барабан, который забивало углём. Тот крутился, шумел, ревел — просто ужас! Однажды Катина напарница не успела увернуться, и ей оторвало руку. Оборудование не ремонтировали, за технику безопасности никто не отвечал. Работницы возвращались со смены чёрные от угольной сажи.

А с паспортом Кате повезло! Девчонку всё встречал милиционер Мишин. Расспрашивал. Подозревал. К счастью, выяснилось, что тот с детства дружит с сестриным мужем («сердитая» Тоня вышла замуж сразу после войны). Катя купила парням бутылку — и наконец-то у неё появились документы!

Так Катя и стала прокопчанкой — и родных с Алтая в Прокопьевск перетянула. Выучилась на мотористку, освоила ещё несколько рабочих специальностей. Устроилась на шахту, где работала зарядчицей: заряжала шахтёрские лампы. Снимала угол — как многие в то время. Жила у хозяйки, за ситцевой занавесочкой. Туда же перевезла сначала младшего брата Сашу. Определила мальчишку в ФЗО на строителя. Хорошая специальность — прокормит! Потом взяла младшую сестру Галю. Последней к ней переехала мама.


Катя вышла замуж за шахтёра. Они получили квартиру, вместе построили дом, вырастили троих детей. Жили дружно. У Екатерины Николаевны и Семёна Фёдоровича Алисовых родились десять внуков и правнуков.

Сама Екатерина Ивановна в 65-м перевелась на обогатительную фабрику «Коксовая». А вот Семён Фёдорович как спустился в шахту, только в армии отслужив, — так сорок лет под землёй и отработал. Перед смертью задыхался сильно — у него был силикоз лёгких. Шахтёрская болезнь. Драло кашлем — никак не мог весь добытый уголёк выкашлять. Очень переживал, что похоронить его Кате денег не хватит. Только когда отложили на похороны пятьдесят тысяч — успокоился. Обрадовался. Тихо умер. Дома. Рядом Катя была.
Понравилась работа? Голосуйте за неё лайком!
Форма для отправки материала
Поделитесь этим материалом в соц. сетях